Колонка издателя

Заметка редактора: 2 октября 2016 г.

Использование Кремлём истории в информационных операциях по распространению своего влияния всегда было неотъемлемой частью российской внешней политики. Вторжение 2014 года в Украину показало, как противоположные трактовки истории были использованы в качестве эффективного оружия пропаганды, оправдывая вторжение России и обвиняя киевское правительство в военных преступлениях (Иногда, интеллектуальная война между двумя странами включала даже относительно малопонятные дискуссии об отношении двух государств в средневековой Киевской Руси).

Главный инструмент Кремля для завоевания международного взаимопонимания и мобилизации народной поддержки был использован для обвинения украинских оппонентов в нацизме, — карта, которая широко разыгрывается в Прибалтике. Российская пропагандистская машина также часто использует мнимую борьбу против «фальсификации истории» — метод используемый для высмеивания или опровержения подходов к толкованию истории, несоответствующих политике Кремля или неудобных по иным причинам. О важности этой «борьбы» говорит то, что ей уделялось особое внимание российских спецслужб, а в последнее время — Министерства обороны, где она фактически стала частью российской военной доктрины.

Кремль очень избирателен в том, какие из подходящих для использования интерпретаций истории он выбирает для применения. Москва главным образом политизирует те исторические моменты, которые сообразны с целями её пропаганды, и старается создавать новые нарративы, отвечающие целям Кремля. Однако, её двойственность по отношению к ключевому персонажу советской истории, Иосифу Сталину, а также системе, которую он создал, может привести к появлению конфликтующих между собой посылов. С одной стороны, правительство стремится сохранить память о жертвах сталинского террора. С другой — оно не воздвигло ни одного общественного памятника погибшим. Кремль старался усилить культ личности Сталина, восхваляя его в качестве творца советской державы и лидера государства во время Великой Отечественной войны. Последнее было особенно очевидно в 2015 году во время празднования 75-ой годовщины окончания этого конфликта.

Отчёт Центра анализа европейской политики (CEPA) по Литве на этой неделе показывает, как кремль использует историю в качестве инструмента внешней политики в дополнение к использованию его для оправдания вторжения в Украину. Большинство литовцев (и западных обозревателей) воспринимают январские события 1991 года как попытку предпринятого Кремлём государственного переворота, имевшего целью сохранение распадающегося СССР. Однако московский нарратив переворачивает всё с ног на голову. Позиция Кремля — которая отражает, как это часто случается, её затруднения в оценке силы стихийных политических движений, — неубедительно изображает события 1991 года в Вильнюсе как результат заговора между Горбачёвым и Западом. Большинство литовцев, которые помнят то беспокойное время, не станут воспринимать этот аргумент серьёзно, но он может получить некий отклик среди более молодых соотечественников.

Две важные годовщины, приходящиеся на 2017 год, возможно, усилят использование Россией истории в качестве ключевого инструмента внешней политики: столетие большевистского переворота и 80-летие апогея сталинского террора. Хотелось бы надеяться, что Кремль оценит эти трагические события объективно. Однако его последнее поведение даёт повод предполагать, что Москва, возможно, попытается рассматривать оба события в качестве шанса для усиления пропаганды.